— Слушай, давай поровну?
— предложил он с таким серьёзным видом, будто собирался делить не пачку стирального порошка, а мировой запас золота. Я повернулась от кассы и увидела Андрея с этим порошком в руках, глядящего на меня, как будто мы сейчас подпишем договор о разделе семейного бюджета.
— Что поровну? — удивилась я.
— Ну, порошок же для общей стиралки, — заявил он. — Так будет честно.
Это было так давно, что можно было подумать: Марина вернулась из командировки в эпоху динозавров. Ну или хотя бы тогда, когда телефоны были размером с кирпич и весили почти столько же. Но одно воспоминание осталось ярким, как реклама на билборде у трассы — настолько живым, что кажется, будто поездка была вчера, а не сорок лет назад.
Представьте себе: Марина после трёх недель в чужом городе — гостиница с матрасом, который продавлен так глубоко, что можно было бы спрятать там заначку; коридоры казённые и бесконечные совещания — всё это осталось позади. И вот она уже сидит в купейном вагоне скорого поезда, смотрит на мелькающие берёзы и думает только о доме. О том самом месте, где пахнет родной кухней и где холодильник всегда полон (ну или почти всегда).
Электрички — это, знаете, такая особая вселенная.
Не то чтобы я против метро или автобусов, но в них люди словно на секретном собрании «Игнорируем друг друга 101». В метро все уткнулись в телефоны или смотрят в пол так, будто там растет редкий грибок, который боятся потревожить.
В автобусе трясёт так, что разговоры превращаются в набор случайных звуков и неразборчивых слов. А вот электричка… Вот она умеет творить чудеса! Там люди вдруг начинают разговаривать.
Со случайными попутчиками! О том, что обычно не расскажешь даже лучшему другу. Это как если бы вагон превратился в терапевтическую группу поддержки на колёсах.
— Ты опять с этим корпоративом? — муж стоял у шкафа, глядя на меня так, будто я только что объявила, что собираюсь завести змею в квартире.
— Лера, я же объяснял: там будет скучно.
— Скучно настолько, что ты третий год подряд не хочешь брать меня с собой? — спросила я, уже предвкушая очередной эпизод нашего семейного сериала «Корпоративные страсти».
«Не открывай!» — строго приказала я себе, глядя на дверной глазок, словно там должен был стоять какой-то монстр из детских страшилок. Но руки мои, как всегда, решили жить своей жизнью и уже потянулись к замку. Знаете, это как когда холодильник зовёт ночью — разум говорит «нет», а тело идёт за бутербродом.
Когда речь заходит о наследстве, совесть обычно уходит в отпуск, оставляя место амбициям и хитрым планам. Но порой она возвращается с такой силой, что даже самый закалённый в делах родственник начинает нервно теребить угол пиджака.
Вот вам история про Екатерину Михайловну, которая упала в огороде между грядками помидоров и невольно устроила семейную драму уровня «Игры престолов» на дачном участке.
— Стас, ну ты представляешь, какой аншлаг будет на твоём празднике! — Нина с азартом раскладывала домашние пирожки по тарелкам. Муж допивал кофе и выглядел так, будто только что узнал, что пирожки — это не просто еда, а билет в мир славы и веселья.
— Да уж, сорок пять — это тебе не шутки, — пробормотал Стас, словно он собирался участвовать в Олимпиаде по возрасту. Потом внезапно добавил: — Кстати, Нин, я тут хотел с тобой кое-чем поделиться…
В семь утра у меня снова сбежала каша. И не просто сбежала, а устроила настоящий побег века — прямо с плиты на пол, словно это была сцена из боевика «Каша против мамы».
Я стояла у плиты в растянутой футболке, которая уже давно перестала быть футболкой и превратилась в нечто среднее между парусом и палаткой, одной рукой мешая ложкой кашу, а другой пыталась открыть чат с воспитательницей. Миша где-то потерял белую футболку на физкультуру, а в родительском чате уже с шести тридцати кто-то тревожно писал капсом: «ФОРМА ОБЯЗАТЕЛЬНА СЕГОДНЯ!!!» — как будто завтра будет апокалипсис без белой футболки.
Когда Инна впервые увидела своё свидетельство о рождении с чужой девичьей фамилией, она ещё не подозревала, что прошлое умеет мстить весьма креативно — через живых людей. Проснулась она однажды в квартире, где стояла такая тишина, что казалось, будто уши забиты ватой — та самая процедура перед операцией, когда тебя готовят к чему-то страшному.
Лежала на спине и пыталась вспомнить: а зачем вообще вставать? Зачем двигаться? Ведь три месяца назад её жизнь была как сладкая песня про маму, которая звонила по утрам и напоминала принять витамины, про папу с его воскресными пирожными из кондитерской на Маросейке — да-да, той самой!
А под сердцем рос маленький человечек — будущий чемпион мира по плачу и капризам. Инна разговаривала с ним по вечерам, придумывая имена.
Было светло и просто.
Павлина Романовна, словно строгий генерал в тёмно-зелёном мундире, вошла в квартиру сына. В её взгляде было столько строгости и решимости, что даже кактус на подоконнике напрягся и притворился камнем. Она оглядела гостиную: диван с пледом, журнальный столик с семейными фотографиями — всё в бежевых тонах, словно дизайнер вдохновлялся песчаными дюнами пустыни.
И тут же поморщилась — не от красоты, а от того, что «здесь не всё по фен-шую». «Дорогая Ольга», — произнесла она голосом преподавателя университета, который только что обнаружил у студента списанные шпаргалки. — «Я же предупреждала о своих особенностях здоровья!
Меню должно быть отдельное, аллергии серьёзные, стирка исключительно вручную! Машинки эти ваши портят деликатные ткани!» Ольга стояла у двери спальни в сером домашнем костюме — образец покорной невестки из учебника по выживанию в семье свекрови. Её серые глаза смотрели спокойно и уверенно — мол, «всё под контролем», хотя внутри тихо прокручивался анекдот: «Муж говорит жене: „Я тебя люблю“. Жена отвечает: „Это ты ещё со свекровью не познакомился“».