Я всё ещё здесь. Да-да, именно так — словно герой старого советского фильма, который не умирает и не сдаётся, а просто тихо сидит в углу и ждёт своего часа. Марина узнала про алименты, как будто это был секретный рецепт борща от бабушки: неожиданно, с нотками горечи и лёгким послевкусием предательства.
А потом нашла фото мальчика в рабочем телефоне мужа — светловолосый такой, в синей куртке, с надписью «Наш Мишка». Представьте себе: муж уехал, а телефон остался на кухонном столе — ну прямо как забытая бутербродная крошка на полу. И тут Марина схватила этот телефон и пошла в ванную.
Не потому что там было что-то нужное — нет, просто чтобы не разбудить сына. Ведь если ребёнок увидит маму в таком состоянии, он точно подумает, что пришёл конец света или мама решила стать актрисой драмы.
Ревность — это вам не просто эмоция или обида. Это настоящий физический экстрим!
Представьте себе: внутри что-то горячее поднимается из живота к горлу и перехватывает дыхание так мастерски, что руки начинают дрожать сильнее любого танцора балета на премьере «Лебединого озера». Уши закладывает так же как в самолёте при взлёте — только вместо облаков вокруг одни мысли о предательстве. И всё тело вдруг становится лишним — словно ты пытаешься вписаться в джинсы после новогодних праздников.
Марина закрыла дверь ванной на щеколду (да-да, именно щеколду — ведь кто знает, какие драматические сцены могут разворачиваться), включила воду — на всякий случай для атмосферы — посмотрела в зеркало и… закричала без звука!
Вот это уже уровень! Можно сказать, она устроила silent scream party для одной.
Лицо скорчено от вопля, рот открыт настежь — а тишина такая гробовая, что даже кот подумал дважды прежде чем мяукнуть.
Такое уже случалось с ней однажды давным-давно… когда умерла мама. Тогда Марине было двадцать три года — возраст решительных поступков и первых серьёзных кризисов жизни (ну или хотя бы первых попыток приготовить борщ без мамы).
Она запомнила тот февральский день до мельчайших деталей: длинный сумрачный коридор больницы с бесконечными дверьми реанимации напоминал лабиринт из фильмов ужасов с запахом лекарств и хлорки (и немножко больничной столовой – знаете же этот аромат «что-то вроде еды»). Мимо проезжала пожилая женщина на коляске; Марина смотрела с надеждой – нет ли там мамы? Нет.
Пока врачи оформляли документы для отправки тела в морг (а вы когда-нибудь пытались оформить документы на похороны?
Это как играть в квест без подсказок), девушка спустилась в гардероб больницы – место таинственное и холодное. Там не было гардеробщика – только ряды чужих курток висели молча. Она забралась в самый дальний угол между этими куртками как будто искала убежище от всего мира.
И тут её накрыло: сжалась от боли и начала кричать… но изо рта не вышло ни звука!
Помните анекдот: «Крикнул парень девушке: “Я тебя люблю!” А она ему отвечает: “Громче!”» Вот примерно так же получилось у Марины – только наоборот.
Она вспомнила слова мамы о том, что нельзя громко разговаривать или шуметь – ведь это мешает окружающим. Так что Марина закрыла руками рот и начала рыдать тихо-тихо-тихо… В гардеробе было настолько тихо, что мужчина за своей одеждой даже не заметил её слёз.
О чём она тогда плакала?
О смерти мамы? Или о страхе остаться совсем одной? Ведь Марина была единственным ребёнком одинокой женщины; отец давно ушёл по неизвестным маршрутам жизни; братьев-сестёр тоже не было; они жили вдвоём как два мушкетёра без мушкетов (или хотя бы без команды).